Дыра в кровавой границе между мирами быстро затягивалась. Словно раковина, закрывающая створки. Словно ворота, запирающиеся навеки.
Затягивалась, пока…
Рука, вынырнувшая вдруг из завихрений зеленоватого тумана, перехватила его руку – правую, опущенную к самой рудной черте, истекающую кровью…
Резко дернула на себя, за черту.
Рывок был сильным. Ослабевший от кровопотери Всеволод не удержался. Упал.
Его втянули.
Почти…
Голова и плечи – вошли в узкую щель, все еще соединявшую два обиталища.
И Всеволод вновь узрел Проклятый проход. Багровое свечение. Зеленоватое сияние. Неподвижные порубленные в куски тела. Несколько павших воинов Олексы. Мертвые – теперь уже по-настоящему мертвые – рыцари Бернгарда. Сам князь-магистр. Обезглавленный, посеченный. Тоже – мертвее мертвого. А неподалеку уцелевшие дружинники старца-воеводы, растянувшись жиденькой цепочкой, молча и яростно бьются с новым врагом – с упырями, захлестнувшими практически все пространство.
Судя по всему, это были уже не те кровопийцы, которых оттесняли умруны Бернгарда. Вернее, не только они. За ними шли другие – многочисленнее, злее, настырнее. Организованнее. Темные твари чувствовали приближение ночи и рвались к открытой… пока еще открытой бреши. Жгли ноги в лужах серебряной водицы, падали под серебрёной сталью, и все же неумолимо напирали из глубины Проклятого прохода. Подгоняемые… Кем? Ясно кем. Видно кем.
Пока дружинникам Олексы худо-бедно удавалось сдерживать упырей. Но из задних рядов уже проталкивалась неуклюжая туша черного змея с черным же всадником на спине. Видимо, дракон не мог взлететь в тесном проходе, а потому, сложив крылья, он, подобно гигантскому вепрю, ломился вперед, сминая, давя, разбрасывая всех, кто не успевал убраться с дороги. Наездник помогал – черным серповидным мечом рубил направо и налево. Своих и чужих.
Еще один упыриный князь, дорвавшийся до заветной преграды! Еще один претендент на власть и кровь! И – еще одно темное воинство, готовое хлынуть за своим Властителем из мира в мир!
Однако до всего этого, казалось, не было никакого дела Олексе. Который к удивлению и ужасу Всеволода, был все еще жив! Могучий старец-воевода – тяжело раненный, но необычайно живучий – держал его здоровой рукой и с неимоверной силой перетаскивал через границу обиталищ. В левом предплечье Властителя торчала длинная татарская стрела, из груди топорщились глубоко засевшие обломки, но и это сейчас, похоже, ничуть не волновало Олексу.
Иное целиком и полностью поглотило внимание Черного Князя. Рука Всеволода в его руке. Рука, сочащаяся Смешанной кровью. Миг – и клыкастая пасть припала к рассеченному предплечью. Чавкающий звук был слышан даже сквозь шум битвы и упыриное подвывание.
Холод и слабость стремительно разливались по телу. Его испивали. Жадно, торопливо…
Всеволод смутно чувствовал, как кто-то, схватив его за ноги, тянет обратно – в людское обиталище. В несколько рук, сквозь стон и зубовный скрежет его все же втя-а-агивали.
Вместе с Черным Князем, который никак не желал отцепляться. Которой спешит выпить побольше – там, на той стороне, в Проклятом проходе.
И все же не вся кровь доставалась Олексе. Алые ручейки из левой руки попадали не в пасть нечисти, а окрашивали рудную черту.
Всеволод заметил это. Понял это. И собрав в кулак всю волю и невеликий остаток сил, продолжил твердить заклинание.
Брешь вновь сжималась.
– Голову! Отсеките этой твари голову! – кричал кто-то.
– Никак! – отвечал еще чей-то голос. – Не достать!
Всеволода словно привязали к двум жеребцам и медленно-медленно разрывали на части.
Олекса упрямо тянул на себя. Сильно тянул. Еще сильнее…
Не отрывая клыкастой пасти от правой руки.
«Интересно, что оторвется сначала? – отстраненно подумал Всеволод. – Рука? Ноги?»
Боль и слабость туманила мозг. Мысли путались, мешались. Бледные губы с трудом выговаривали заключительные слова древней магической формулы.
– Быстрее! – снова кричат над ухом. – Нет сил держать!
– Руку! Рубите ему руку! Скорее! Пока он еще здесь!
Руку?! Рубить?!
В отлетающем сознании шевельнулась вялая тревога. И какой же он будет обоерукий боец без руки-то?!
А Олекса одолевал. Затягивал, протискивал Всеволода через смыкающуюся щель. Изгрызал правое предплечье в мочало. И спешно, взахлеб испивал…
И не было уже иного выхода. А значит…
– Руку, – беззвучно, одними губами, прошептал Всеволод. – Рубите…
Все равно ведь уже потеряна, изорвана, изодрана…
Чей-то пронзительный крик раскаленным гвоздем засел в черепе.
– Скоре-е-е…
Тупой удар. Резкая боль.
– …е-е-е!
Его вырвали. Оторвали. Его правая рука осталась в Проклятом проходе. А его кровь все сочилась на древнюю рудную черту.
И не было сил даже кричать. Все силы ушли на последний слог, последний звук. Запирающий, замыкающий, закрывающий, запечатывающий.
Горящий ослепительный багрянец – цельный без разрывов, брешей, прорех – затмил глаза сплошной кровавой пеленой. Туманившийся взор уже не различал слившейся воедино рудной черты. Но слух… Всеволод отчетливо слышал. То ли вне себя, то ли внутри. Голос Олексы. А может, – голос крови Олексы, смешанной с его кровью. Или не слышал – но просто казалось, что слышал. Или в наваливающемся забытьи он говорил за старца-воеводу сам.
– Ты ничего не добьешься, глупец, – слышал… говорил… Всеволод… Олекса… – Ты все равно не сбережешь своего обиталища. Ибо границы миров вскрываются не с нашей стороны. С вашей. И делаем это не мы. Вы. Мы не приходим к вам сами. Нас впускают… А значит, мы еще вернемся, русич. Мы еще будем владеть твоим миром, и мы будем распоряжаться его кровью…
Глава 50
Наваждение рассеялось. Из густой багровой пелены вынырнула чья-то фигура со знакомой уже госпитальерской сумой на плече. А вслед за этой сумой и остальной мир начал обретать былые очертания. Все становилось на свои места. И беспокойно клубящийся зеленый туман, не успевший укрыться за запертой границей миров. И уходящие в почти бесконечную высь темные подрагивающие стены раздвинутых мертвых вод. И пульсирующий свет рудной черты. И ночь, уверенно вступающая в свои права.
Всеволод узнал и человека, склонившегося над ним. Бранко! Волох туго обматывал тонкими ремешками повязки на его руках. Нет, не на руках. На рассеченной левой руке и на обрубке правой. Раны занемели, будто опущенные в ледовый поруб. Боли не было. Была жуткая, жутчайшая слабость. И усталая путаница в мыслях.
– Как долго… я… без сознания? – хрипло и отрывисто спросил Всеволод.
Говорить оказалось невыносимо трудно. Глотка пересохла, разбухший язык едва ворочается во рту, не повинуются слипшиеся шершавые губы.
– А что, такое было? – хмыкнул волох, затягивая последний узел. – Мне-то казалось, ты все время находился в здравом рассудке. Мычал вот только что-то себе под нос, покуда тебя перевязывали. Я вон, вишь, прихватил суму орденского лекаря. Сам-то он на берегу остался – мертв, бедняга. Но снадобья его, тряпицы да ремни – пригодились. Я ведь тоже кое-что смыслю в знахарском деле…
До чего все же странно выходит! Его сейчас врачует человек, которого Всеволод упрекал в израде и едва не зарубил перед дверью запертого склепа. И которому теперь рад, как родному.
– Я думал… вы… полегли… все… – снова с превеликим трудом выдавил он из себя.
Да чего там – сам Бернгард так думал.
– Ну, почти все, – серьезно кивнул Бранко. – Были близки к тому, чтоб и вовсе пасть до последнего человечка. Кровопийцы-стригои, хоть и расползались уже под солнцем, но дюже много этих тварей на нас насело. Едва в озеро не спихнули. И спихнули бы, не сомневайся, затоптали б, взяли массой, кабы не подмога.
– Старец-воевода? – догадался Всеволод. – Олекса?
Язык все же начинал повиноваться. Да и со слабостью, как выяснилось, совладать было возможно. Если говорить недолго и негромко.
